Неточные совпадения
И где такой народ благочестивой,
C которым думаешь ты
жить в ладу?» —
«О, я прямёхонько иду
В леса Аркадии счастливой.
Много богатства награбили,
Жили в дремучем
лесу,
Вождь Кудеяр из-под Киева
Вывез девицу-красу.
Унылые, поблекшие
Леса полураздетые
Жить начинали вновь,
Стояли по опушечкам
Борзовщики-разбойники,
Стоял помещик сам,
А там,
в лесу, выжлятники
Ревели, сорвиголовы,
Варили варом гончие.
—
Лес рубят. Так беззаботно рубят, что уж будто никаких людей сто лет
в краю этом не будет
жить. Обижают землю, ваше благородье! Людей — убивают, землю обижают. Как это понять надо?
— Впрочем — ничего я не думал, а просто обрадовался человеку.
Лес, знаешь. Стоят обугленные сосны, буйно цветет иван-чай. Птички ликуют, черт их побери. Самцы самочек опевают. Мы с ним, Туробоевым, тоже самцы, а петь нам — некому.
Жил я у помещика-земца, антисемит, но, впрочем, — либерал и надоел он мне пуще овода. Жене его под сорок, Мопассанов читает и мучается какими-то спазмами
в животе.
Робкий ум мальчика, родившегося среди материка и не видавшего никогда моря, цепенел перед ужасами и бедами, которыми наполнен путь пловцов. Но с летами ужасы изглаживались из памяти, и
в воображении
жили, и пережили молодость, только картины тропических
лесов, синего моря, золотого, радужного неба.
Отъезжайте верст за тридцать от Петербурга или от Москвы куда-нибудь
в лес — и вы будете точно
в такой же пустыне; вообразите только, что кругом никого нет верст на тысячу, как я воображаю, что здесь поблизости
живут.
При царе Иване Васильевиче Грозном были богатые купцы Строгоновы, и
жили они
в Перми, на реке Каме. Прослышали они, что по реке Каме на 140 верст
в кругу есть хороша земля: пашня не пахана от века,
леса черные от века не рублены.
В лесах зверя много, а по реке озера рыбные, и никто на той земле не
живет, только захаживают татары.
В лесу живут цыганы и выходят из нор своих ковать железо
в такую ночь,
в какую одни ведьмы ездят на кочергах своих.
Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но, увидевши, что чем дальше
в лес, тем больше дров, и получивши известие, что батюшка приказал долго
жить, пробыл еще два года и, с согласия матушки, вступил потом
в П*** пехотный полк.
— То-то. Я-то от их хлеба уйду, не нуждаясь
в нем вовсе, хотя бы и
в лес, и там груздем
проживу или ягодой, а они здесь не уйдут от своего хлеба, стало быть, черту связаны. Ныне поганцы рекут, что поститься столь нечего. Надменное и поганое сие есть рассуждение их.
Ивана Ивановича «лесничим» прозвали потому, что он
жил в самой чаще
леса,
в собственной усадьбе, сам занимался с любовью этим
лесом, растил, холил, берег его, с одной стороны, а с другой — рубил, продавал и сплавлял по Волге.
Лесу было несколько тысяч десятин, и лесное хозяйство устроено и ведено было с редкою аккуратностью; у него одного
в той стороне устроен был паровой пильный завод, и всем заведовал, над всем наблюдал сам Тушин.
Вся Малиновка, слобода и дом Райских, и город были поражены ужасом.
В народе, как всегда
в таких случаях, возникли слухи, что самоубийца, весь
в белом, блуждает по
лесу, взбирается иногда на обрыв, смотрит на
жилые места и исчезает. От суеверного страха ту часть сада, которая шла с обрыва по горе и отделялась плетнем от ельника и кустов шиповника, забросили.
— Ну, если мне не верите, так посмотрите кругом. Весь век
живете в поле и
лесу и не видите этих опытов… Смотрите сюда, смотрите там…
— Какие бы ни были, — сказал Тушин, — когда у вас загремит гроза, Вера Васильевна, — спасайтесь за Волгу,
в лес: там
живет медведь, который вам послужит… как
в сказках сказывают.
Позовет ли его опекун посмотреть, как молотят рожь, или как валяют сукно на фабрике, как белят полотна, — он увертывался и забирался на бельведер смотреть оттуда
в лес или шел на реку,
в кусты,
в чащу, смотрел, как возятся насекомые, остро глядел, куда порхнула птичка, какая она, куда села, как почесала носик; поймает ежа и возится с ним; с мальчишками удит рыбу целый день или слушает полоумного старика, который
живет в землянке у околицы, как он рассказывает про «Пугача», — жадно слушает подробности жестоких мук, казней и смотрит прямо ему
в рот без зубов и
в глубокие впадины потухающих глаз.
Мы свернули на Садовую. На трехминутной остановке я немного, хотя еще не совсем, пришел
в себя. Ведь я четыре месяца
прожил в великолепной тишине глухого
леса — и вдруг
в кипучем котле.
Стрелки стали на ночь рядом с маленькой фанзой, построенной из плавникового
леса около береговых обрывов. Здесь
жили 2 китайца, занимавшиеся сбором съедобных ракушек
в полосе мелководья. Большего радушия и большего гостеприимства я нигде не встречал.
Летяга распространена по всему Уссурийскому краю и
живет в смешанных
лесах, где есть береза и осина.
Живут они небольшими табунами
в таких местах, где с одной стороны есть хвойно-смешанный
лес, а с другой — неприступные скалы.
На Кавказе,
в лесах, где
живут кабаны, бывает много вкусных плодов: дикого винограду, шишек, яблок, груш, ежевики, желудей, терновнику. И когда все эти плоды поспеют и тронутся морозом, — кабаны отъедаются и жиреют.
И как только мы очутились одни, окруженные деревьями и полями, — мы широко вздохнули и опять светло взглянули на жизнь. Мы
жили в деревне до поздней осени. Изредка приезжали гости из Москвы, Кетчер гостил с месяц, все друзья явились к 26 августа; потом опять тишина, тишина и
лес, и поля — и никого, кроме нас.
Нас нисколько не утесняли, и мы
жили совершенно спокойно
в небольшой вилле,
в лесу, три месяца.
Лопахин. Знаете, я встаю
в пятом часу утра, работаю с утра до вечера, ну, у меня постоянно деньги свои и чужие, и я вижу, какие кругом люди. Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей. Иной раз, когда не спится, я думаю: господи, ты дал нам громадные
леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и,
живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…
Наконец узкая и скалистая часть долины была пройдена. Горы как будто стали отходить
в стороны. Я обрадовался, полагая, что море недалеко, но Дерсу указал на какую-то птицу, которая, по его словам,
живет только
в глухих
лесах, вдали от моря.
В справедливости его доводов я сейчас же убедился. Опять пошли броды, и чем дальше, тем глубже. Раза два мы разжигали костры, главным образом для того, чтобы погреться.
Километрах
в 15 от Сигоу, вниз по Бикину, встречается местность, свободная от
леса и с землей, годной для обработки. Тут
жили окитаившиеся гольды.
В лесу мы не страдали от ветра, но каждый раз, как только выходили на реку, начинали зябнуть.
В 5 часов пополудни мы дошли до четвертой зверовой фанзы. Она была построена на берегу небольшой протоки с левой стороны реки. Перейдя реку вброд, мы стали устраиваться на ночь. Развьючив мулов, стрелки принялись таскать дрова и приводить фанзу
в жилой вид.
На опушке лиственного
леса, что около болота, староверы часто находили неглубоко
в земле бусы, серьги, браслеты, пуговицы, стрелы, копья и человеческие кости. Я осмотрел это место и нашел следы жилищ. На старинных морских картах при устье Амагу показаны многочисленные туземные юрты. Старик рассказывал мне, что лет 30 назад здесь действительно
жило много удэгейцев, но все они погибли от оспы.
В 1870 году, по словам Боголюбского, на берегу моря, около реки Амагу,
жило много туземцев.
— А мы тятеньку вашего, покойничка, знавали даже очень хорошо, — говорил Лепешкин, обращаясь к Привалову. — Первеющий человек по нашим местам был… Да-с. Ноньче таких и людей, почитай, нет… Малодушный народ пошел ноньче. А мы и о вас наслышаны были, Сергей Александрыч. Хоть и
в лесу живем, а когда
в городе дрова рубят — и к нам щепки летят.
Именно ведь тем и хорош русский человек, что
в нем еще
живет эта общая совесть и что он не потерял способности стыдиться. Вот с победным шумом грузно работает пароходная машина, впереди движущеюся дорогой развертывается громадная река, точно бесконечная лента к какому-то приводу, зеленеет строгий хвойный
лес по берегам, мелькают редкие селения, затерявшиеся на широком сибирском приволье. Хорошо. Бодро. Светло. Жизнь полна. Это счастье.
«
Жили на земле
в старину одни люди, непроходимые
леса окружали с трех сторон таборы этих людей, а с четвертой — была степь.
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг рядом, и
лес неподалеку — все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так с души воротит… Зачем они это
живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка
в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
С краю исстари славных
лесов Муромских,
в лесу Салавирском, что раскинулся по раздолью меж Сережей и Тешей,
в деревушке Родяковой, что стоит под самым почти Муромом, тому назад лет семьдесят, а может и больше, жил-поживал бедный смолокур и потом «темный богач» Данило Клементьев.
— Да ведь и
в самом деле, — молвила Дарья Сергевна. — Когда я
в вашей стороне
жила, здешних ягод и не видывала — ни вишен у вас
в лесах, ни клубники, ни шпанской малины; какая ягода крыжовник, и той даже нет! Брусника да клюква, черника да земляника — и все тут. Такова уж, видно, у вас земля.
— Оно, конечно, может, и врут, — согласился Василий Петрович. — Однако ж вот я и сам замечал, что Сергей почти совсем отстал от Божьей церкви, да и те, что с ним
в лесу живут, тоже редко
в храм Господень заглядывают.
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили,
в Тимохином бору дрова и
лес рубили. Давно подобрались старики, что
жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор
в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут на них, так и вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою жизнь горе-горькую.
И тотчас же послал за Самоквасовым. И записку написал на случай, если бы посланный не застал его. Приписал, что теперь у него Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и что на другой день уезжают они
в свои
леса за Волгу. Прибавил также, что Марко Данилыч приказал долго
жить.
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору
в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то не меньше четырех раз
в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И не один Сергеюшка, а и все, что
в лесу у меня
живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
В стары годы на Горах росли
леса кондовые, местами досель они уцелели, больше по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва
живут. Любят те племена
леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть
лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону:
лес — жилище богов.
Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
—
В лес по грибы сегодня ходила я, — молвила рябая Даренушка. — Всю Фатьянскую долину вдоль и поперек исходила.
В барском дому окошки все скрыты. Должно быть, барыня еще не приезжала. И никакого знака нет, чтобы дом был
жилой.
В лесах за Волгой бедняков, какие
живут на Горах, навряд найти, зато и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей. Только эти богачи для бедного люда не
в пример тяжелей, чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца
в рот не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
С неделю
прожила Марья Ивановна
в Миршени, распоряжаясь заготовкой
леса и другого для постройки усадьбы.
А я ни во что не проник,
живу словно
в муромском
лесу и чувствую, как постепенно, одно за другим, падают звенья, которые связывали меня с жизнью.
— Надо помогать матери — болтал он без умолку, — надо стариково наследство добывать! Подловлю я эту Настьку, как пить дам! Вот ужо пойдем
в лес по малину, я ее и припру! Скажу: «Настасья! нам судьбы не миновать, будем
жить в любви!» То да се… «с большим, дескать, удовольствием!» Ну, а тогда наше дело
в шляпе! Ликуй, Анна Павловна! лей слезы, Гришка Отрепьев!
— Да, солнцем его прожаривает. Я
в двенадцатом году, во Владимирской губернии,
в Юрьевском уезде,
жил, так там и
в ту пору
лесов мало было. Такая жарынь все лето стояла, что только тем и спасались, что на погребицах с утра до вечера сидели.
Пробираясь околицами, добралась она до
лесов Керженских, Чернораменских и здесь на Каменном Вражке была встречена своим «малым стадом» — теми девицами, что
жили с ней
в Гуслицах.
—
В лесах, говорит, золото лежит, ото всякого
жила далече, а которо место оно
в земле лежит, того не знает, — продолжал Патап Максимыч.
На другой день столы работникам и народу справлялись.
В горницах весело шел именинный пир. Надивиться не могли Снежковы на житье-бытье Патапа Максимыча…
В лесах живет,
в захолустье, а пиры задает, хоть
в Москве такие.
Ведь я, любезненькой мой, пятьдесят годов
в здешних-то
лесах живу.
— Как по падении благочестия
в старом Риме Царьград вторым Римом стал, так по падении благочестия во святой Афонской горе второй Афон на Иргизе явился, — говорил красноглаголивый Василий Борисыч. — Поистине царство иноков было…
Жили они беспечально и во всем изобильно… Что земель от царей было им жаловано, что лугов,
лесу, рыбных ловель и всякого другого угодья!.. Житье немцам
в той стороне, а иргизским отцам и супротив немцев было привольней…